Ей казалось, что запах гари все еще удерживал его здесь. Иногда она будто слышала поскрипывание ремней на его одежде — или, может, то догорал жир на не до конца истлевших ветвях. Она наклонилась, подняла с кострища обугленную кость и положила ее в короб.
Затем она оглянулась на собравшихся: в первом ряду стоял их сын — Воин; он стоял, косясь куда-то в сторону, и злость проступала на его лице. Рядом — ее брат, хиит саати, а с ними и все из Дома Медведя: те, на ком лежал долг вершить этот ритуал для их семьи.
Они пришли тотчас же, как только принесли из леса тело ее мужа — Говорящего о войне, Лхадусы. Нашел его сын, что на рассвете уходил в разведку, — в той стороне, где соорудили себе жилище пришлые, приплывшие из-за моря.
Его внесли в дом. Когда умирают Орлы — их погребают Вороны. Когда гибнут Вороны — провожать их должно Орлам. Таков порядок. Лхадусу одели в лучшие одежды, завернули в одеяло и покрыли голову. Посадили у задней стены дома на ящик: тело никогда не кладут плашмя, чтобы Духу было легче подняться. Ему предстоял долгий и сложный путь — в Город Мертвых, за реку, через заросли чертополоха, кустарника и крапивы, — потому обувь на нем была крепкая, рукавицы прочные, а лицо укрыто платком, дабы дерн не оцарапал его в пути.
В ногах у Туветлихаау была слабость: за четыре дня, пока Медведи готовили сожжение, она почти ничего не ела — так было заведено. Даже на пиру она отдала свою долю огню, положив ее в костер, ибо только так Дух мог забрать пищу в дорогу. Туветлихаау лишь курила трубку вместе со всеми — с детьми и братьями, — чтобы уходящий почувствовал вкус табака напоследок. До той поры, пока не пришло время выносить его к костру, Лхадуса сидел у задней стены дома, будто живой…
Теперь же Туветлихаау покрыла ящик с костями одеялом. Великий огонь уже прогорел, и на месте его оставались лишь едва тлеющие угли. Она внимательно следила за тем, чтобы тень ее не падала на ящик, дабы не запутать Духа, не рассердить.
Кто-то в толпе затянул погребальную песнь, и к нему присоединились многие другие голоса. Жгучие слезы подступили к глазам Туветлихаау, но плакать она не могла — не должна была, ведь если вдова много плачет на похоронах, то вскоре умрет кто-то еще, кто-то из близких. Да и ей надлежало дать другим пример стойкости, ибо это уже не первая смерть, пришедшая на их берег в эти луны. И чувствовала она, что и не последняя.
Когда песнь смолкла, стало очень тихо. Лишь одна собака жалобно заскулила и, поджав хвост, побежала по дороге прочь от поселения — будто узрела что-то неведомое, что-то, что сокрыто было от глаза людского.
Теперь Туветлихаау знала: ее муж ушел. Он отправился в путь.